На главную

Ислам

Это заготовка для статьи. Есть мнение, что данное словосочетание нуждается в прохождении процедуры обпустышечивания.

«Без предельного разведения в исламском сознании Должного и сущего было бы невозможно утверждение резко выраженного мироотречения как отрицания культурой собственного мифоритуального прошлого. Этот неослабевающий мотив, присущий сознанию наподобие фона и придававший смыслообразованию определенную специфику, побуждал человека абстрагироваться от дробной множественности конечных форм и явлений. Никакой другой культурной системе, ориентированной на монистический синтез, не удалось столь строго нацелить человека на экзистенциальное единение с Абсолютом/Должным и столь глубоко в него «внедрить» навык такого абстрагирования. Благодаря последнему приглушается восприимчивость к импульсам и сигналам внешнего мира, таким образом смягчается травматизм мироотречения. Мусульманская душа не терзается «соблазном» вступить в смысловой диалог с каждым отдельным элементом реальности. Абсолютное Божественное бытие представляется столь близким, что тяги к нему не перебороть никаким «призывам» со стороны мира сего. Из-за этой отрешенности Абсолюта от мира создается своеобразная диспозиция, возможная только на последней стадии Дуалистической революции, то есть по завершении монистического синтеза. В мире наличной социо-культурной реальности доминирует инверсионное смыслообразование с его скачками и мгновенными перекодировками. Тут оно разнонаправленное и вообще хаотичное — под стать характерным для него эмоциональной напряженности и конфликтности. Инверсионные ходы, таким образом, ограничены горизонтальным измерением. В направлении же вертикальном, «вдоль» оппозиции имманентное/трансцендентное имеет место всякое абстрагирование и восхождение от конечного к Бесконечному и господствует медиативный принцип. Иначе говоря, в мире сущего господствует инверсия, а его связь с миром Должного осуществляется по принципу медиации. Система эта чрезвычайно жизнеспособна и устойчива. Своей динамикой она обязана инверсии смыслов на локальном уровне, а блокировка укрупнения и вертикальной прогрессии инверсионных смысловых блоков предохраняет ее от внутреннего раскола. Благодаря медиативности смыслообразования в вертикальном направлении монистическая доктрина надежно защищена от дуалистического взрыва изнутри и снизу. Мелкая рябь инверсионных конфликтов в эмпирическом мире ничуть не отражается на божественных «вещах», каковые пребывают в метафизической неизменности. Всякая же попытка аналитического ума подобраться к этим самым «вещам» тотчас же вызывает острую невротическую реакцию — культура зорко следит за тем, чтобы Абсолют находился строго за линией горизонта, и сердцевину своей сакральной зоны оберегает от вторжения познающего разума. Но и совсем уж изолировать Абсолют от мира тоже нехорошо — развалится вся система (в исламе дистанция между ними и без того предельно велика). Поэтому культура окутывает Абсолют концентрическими семантическими оболочками, а познающий разум последовательно их снимает и тем самым разворачивает дискурс медиации. Недаром столь всеобъемлющ в исламе принцип сокровения, значимость которого возрастает в направлении от мира к Богу (так, господство абстрактной «архетипальной» геометрики во всех сферах формообразования последовательно нарастает по мере восхождения от профанного к сакральному). Вот и получается, что одной и той же культурной системе присущи утонченнейшие медиативные дискурсы в богословии, гносеологии, герменевтике, поэзии, а в социально-политической, бытовой, поведенческой и т. п. сферах — шокирующе крутые инверсионные перевороты. Стиснутость пространства между древним синкрезисом и новообразованным синтезом — это не только экзистенциальная близость к трансцендентному Абсолюту. Это также краткость времени, в течение которого исламский логоцентризм вошел в пору своей зрелости. Этому немало способствовал отказ от предметносемантического материала предшествующих культурных систем. Например, от обширных (но не всех) блоков греко-римского наследия. Основные компоненты исламской культурной системы заимствованы не только в готовом виде, но и в уплотненном. По части снятия и уплотнения ислам пошел дальше иудаизма, так и не создавшего самостоятельного модельного центра (хотя, как уже отмечалось, его значение в качестве субцентра исключительно велико). Оттолкнувшись от готовой основы, исламский логоцентризм взял резкий старт и быстро достиг предельной стадии развития, на какой Слово пребывает в статусе источника всего сущего. В религиозном сознании Слово не только вытесняет самого «адресата» поклонения. Это частность. Становясь физически осязаемым, Слово/Текст совершает фундаментальный акт: гомогенизирует изначально хаотизированную, гетерогенную природно-культурную среду и в этом очищенном и выровненном пространстве затем создает новую гетерогенность — под стать нормативности Слова как единого закона сущего. Есть в этом что-то схожее с действиями архаического человека, расчищавшего площадку для совершения ритуала. В логоцентрической парадигме, где Слово имеет силу закона в отношении ко всему сущему, фокусы абсолютного и человеческого один относительно другого закономерным образом смещаются. Если в Индии и в Китае, в отличие от христианского ареала, монистический синтез не дошел до соединения (совпадения) Абсолюта с человеческой личностью, то в исламе, достигшем предельного логоцентризма, точка фокуса этого синтеза вновь рассеялась. Порыв к трансцендентному «проскочил» человека и оставил его позади. В исламе слово бесконечно важнее личности: пророк есть не само Слово, а лишь его посредник. Поэтому для ислама заведомо исключен антропологический максимализм (христианство же открыто ему, как и минимализму). Наряду с другими глубинными диспозициями смыслообразования это существенно сказывается на устроении как самой исламской ментальности, так и ее историческом экспликате — цивилизационной психологии».(А.Пелипенко «Постижение культуры»)