На главную

Трудовая теория

Это заготовка для статьи. Есть мнение, что данное словосочетание нуждается в прохождении процедуры обпустышечивания.

«Историю культуры принято начинать с появления первых артефактов — олдувайской «галечной индустрии». При этом подавляющее большинство исследователей свято убеждено, что эти артефакты суть не что иное как орудия труда, а о возможности доорудийного «разбега», похоже, вообще никто не задумывался. Отчасти это понятно и даже оправданно: корректно мыслящий исследователь всегда побаивается погружаться в сферы, где эмпирический материал крайне скуден, а то и вовсе отсутствует, и любые гипотезы приходится строить на зыбкой почве косвенных данных. И все же полагаться на логику и здравый смысл в отсутствие твердой эмпирической базы лучше, чем просто отворачиваться от проблемы. Да и мало ли ситуаций, когда косвенных доводов вполне достаточно? Например, единственным безусловно достоверным доказательством существования языка является письменность. Но много ли найдется сомневающихся в его существовании в дописьменную эпоху? Читателю, привыкшему некритично воспринимать утверждения трудовой теории, нижеследующие рассуждения наверняка покажутся искусственным усложнением картины ранней первобытности. Казалось бы, куда проще: даже шимпанзе научились затачивать камни, а уж галечные изделия гоминид просто не могут быть ни чем иным как орудиями труда. Отсюда и догма о детерминированности жизни предков человека материальными условиями существования. Однако очевидная простота очень часто обманчива. Орудийная, утилитарно-техническая функция первых артефактов считается само собой разумеющейся, а обо всех возникавших впоследствии хозяйственнотехнологических инновациях говорят как о том, что было обречено возникнуть. Ранние феномены видятся сквозь призму более поздних, первичное выводится из вторичного, в чем и заключается главный порок модернизаторства. В связи с этим напомню сторонникам трудовой теории примечательную цитату из любимых ими классиков: «„намеки, на более высокое у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если само это более высокое уже известно». По сути, трудовая теория подкрепляется только психологической инерцией модернизаторства. Ее господство можно объяснить лишь тем, что она сформировалась, когда проблемы антропогенеза и ранней человеческой истории впервые попали в сферу научно-философского интереса. С тех пор дух марксизма-позитивизма, упорно не желая выветриваться, продолжает окутывать антропогенетическую и социогенетическую парадигматику и понуждает своих адептов проявлять чудеса находчивости и изобретательности , чтобы вписать неподатливый материал в «трудовую» доктрину. Впрочем, если рассматривать ранний культурогенез сквозь модернизаторскую призму производительности труда и т. п., то ничего иного и не остается. При этом ни наивная, отчасти простительная лишь позапрошлому веку мистификация самого понятия труд, ни отчаянная и уже совсем не простительная в наши дни модернизация, ни вопиющая абсурдность экстраполирования психологии «экономического» человека на ранних гоминид и т. д. их нимало не смущают. В последнее время к уныло-плоским утилитаристким объяснениям стало модно добавлять еще и квазибогословскую аргументацию». (А.Пелипенко «Постижение культуры»)

«Из рассуждений «трудовиков» следует, что производственная деятельность возникает сама по себе и прежде всякой культуры, под которой понимается деятельность исключительно не утилитарная, не производственная, необходимость которой вообще, как правило, не объясняется. Стало быть, труд и возникающая из него производственная, хозяйственная и позднее экономическая деятельность к культуре вообще отношения не имеют или, по крайней мере изначально, выносятся за ее рамки. «Трудовики» считают культуру неким надстроечным приложением к производству , сферой того, чем занимается (точнее должно заниматься) соответствующее отраслевое министерство. Пресловутая максима «труд создал самого человека» достойна квазифилософской публицистики XIX в. и не очень подходит как предмет самолюбования для сознания, гордящегося своей «научностью» и «рациональностью». Что, собственно, стоит за этой плоской метафорой: мистификация труда и возведение его в ранг Творца — или дрессировщик, манипулирующий в собственных целях тем, кому предстоит стать человеком? Отбросив метафоричность, зададимся вопросом об основаниях самой трудовой деятельности и о необходимости этих оснований. Почему биологические задачи вдруг стало необходимо и возможно решать внебиологическим путем? Что кроме невнятных «желудочных» псевдоаргументов и натянутых умопостроений о приспособлении к экосреде может предъявить здесь трудовая теория,? Эти подозрительные — из-за абстрактной универсальности — объяснения вынимаются как крапленый туз из рукава, когда нет возможности или желания вскрывать внутренние движущие силы эволюции. Но совершенно ясно, что стохастическими импульсами среды, как уже говорилось в гл. 2, никак нельзя объяснить очевидную направленность антропогенеза , не говоря уже о том, что ни один из видов надприродной деятельности гоминид, включая, например, изготовление одежды и использование огня, не диктовался напрямую биологической необходимостью. Объяснить этот факт «трудовики» не в состоянии, и им остается попросту его игнорировать. Стало быть, основаниями трудовой деятельности могли быть только внутренние факторы, инициировавшие качественные изменения. А внешними условия, либо тормозившими, либо стимулировавшими эти изменения, определялись скорее количественные параметры этих внутренних факторов. И по мере развития антропогенеза доминанта внутренних факторов все явственнее выступала на первый план».(А.Пелипенко «Постижение культуры»)