На главную

Христианство

Это заготовка для статьи. Есть мнение, что данное словосочетание нуждается в прохождении процедуры обпустышечивания.

«В христианстве, как и в родственных ему по духу мировоззренческих системах, бинарный принцип полной экспликации не только утвердился, но и обрел свое имманентное снятие в зрелой форме духовного Абсолюта (доктринальное соединение Божественного Логоса с богочеловеческой личностью Спасителя — один из важнейших аспектов этого снятия). Разумеется, как и в любой другой системе, по мере «спускания» доктрины с теоретических высот в социальные низы исходный импульс увязал в ползучих компромиссах с традиционным синкретическим сознанием. Можно было бы привести немало примеров того, как слабо и медленно трансформировалось языческое мироощущение «ветхого Адама». И все же новый субъект — логоцентрик — не только родился, но и в своей неистовой борьбе с Мировым Злом подмял под себя мир индивида и навязал ему, хотя бы поверхностно и номинально, свои нормы и ценности. Применительно к победившему логоцентризму можно говорить о взрывных и экспансивных экспликации и утверждении бинарных структур. Симметризация ниш и поляризация значений охватила все оставленное распавшимся синкрезисом смысловое пространство. Для зрелого логоцентрика «свои» — это не просто более крупный масштаб социальной группы, даже не те, для кого «адресат» партиципации — сущность духовно-метафизическая, а не почвенно-родовая. Это его экзистенциальное самоопределение по отношению к индивиду. Эта оппозиция на долгие века стала системообразующим и двигательным фактором, подлинное значение которого скрывалось под многослойными и многочисленными опосредованиями. Элементы четко позиционированных бинарных структур уже в достаточной мере освободились от «шлейфа» коннотаций. Человеческий субъект — это своего рода «ось симметрии» и «место» столкновения и синтеза разведенных до антагонизма значений (антагонистический уровень дуализма был достигнут еще в Иране, но позиция человека там существенно иная — гораздо менее автономная). Отсюда и взрыв той самой субъективирующей рефлексии, о которой говорилось выше. Не удивительно, что в христианстве образ монистического синтеза/Абсолюта подобает, конечно же, человеку, а не чему-то «поблизости и около» . И чтобы Логос (теперь уже именно с большой буквы) отождествить с человеком, точнее, с богочеловеком Христом, пригодны любые средства: натяжки, компромиссы с мифом, насилие над здравым смыслом и т. д. Нелегко это далось христианским богословам — их мысль в этом деле (да и не только в этом) так и не выбралась из путаницы, логических неувязок и противоречий. Однако христианство потому и победило своих конкурентов по прорыву к синтезу, что лучше них умело увязывать логическое с мифическим и находить наиболее удачные формулы компромисса с традиционным массовым сознанием. Воздержусь от обращения к конкретным историко-культурным обстоятельствам формирования христианской догматики или антропологии, хотя многие из них хороши в качестве иллюстрации к приведенным утверждениям. Литература на эту тему весьма обширна, и погружение в нее уведет далеко в сторону. Утратив постприродную безмятежность ветхого Адама и придя от этого в ужас, сознание отчаянно ринулось вперед (не забывая, разумеется, о вожделенной гармонии безвозвратно ушедшего прошлого). Уже у Григория Нисского ясно заявлен принцип поступательности времени: все может произойти лишь единожды; возвращение к Богу — это движение вперед, а не назад; обновленный космос будет лучше бывшего до грехопадения. И хотя прошлое остается образцом, будущее его превзойдет. Отсюда и берет начало идея прогресса, затем развившаяся на европейской почве: от католической формулы renovatio in melius (обновление к лучшему) до секулярных парадигм Модерна. Из смутно рефлектируемых и размыто семантизированных интуиций представления о Едином преобразовались в дискурс об Абсолюте — трансцендентном Должном, возымевшем какую-то поистине гипнотическую власть над сознанием. Впрочем, это вполне понятно: что может остановить порыв убежать из Культуры, особенно в ситуации ослабления связи с природными основаниями и лобовым столкновением с мировым дуализмом? В какие бы казуистические дебри ни заходил рассуждающий разум, охваченный метафизической одержимостью, он никогда не соглашался в чем-либо умалить Божественный Абсолют, и все умопостроения работали вопреки всякой логике (не говоря уже о здравом смысле) на эту безотчетную установку. Подчинив онтологическое нравственному, христианская мысль так и не смогла непротиворечиво их увязать, хотя на протяжении веков было предложено множество вариантов. Эта неудача стала причиной не только бесконечной путаницы и несуразиц в богословских рассуждениях, но и открытости всей христианской культурной системы. Дело в том, что «неравноправие» онтологического и нравственного можно понимать по-разному, что открывало широкий спектр смысловых возможностей. Реализовывались они прежде всего вследствие переосмысления и трансформации традиционных семантем. Так, в самой идее спасения души не было по существу ничего нового. Но одно дело, когда оно гарантировано выполнением магических процедур или просто обрядов, и совсем иное — когда к нему ведут покаяние в грехах и становление на путь добродетели. В том же персонально-этическом ключе космогонический ритуал жертвоприношения трансформировался в метафизику крестной жертвы. Печать эксплицированного дуализма несло на себе и культурно-цивилизационное, т. е. собственно историческое измерение христианства. Как относительно единый модельный центр оно просуществовало недолго. Речь идет о восточнохристианском (Византийско-православном) и западнохристианском (Римско-католическом) культурно-цивилизационных ареалах, ставших автономными друг от друга модельными центрами или субцентрами. Причем их различие задавалось опять же не частными историческими обстоятельствами, а глубинной разницей в техниках смыслообразования и способах оперирования бинарными оппозициями, сложившимися в рамках общехристианской логоцентрической парадигмы. Раннее христианство несло в себе потенции антропологического как максимализма, так и минимализма. Первой модели смыслообразования и соответствующей ей картине мира присуща триадность, то есть медиативность, снимающая дуализм полюсов в срединной зоне антропного синтеза. Второй модели свойственна инверсионность — скачкообразные перекодировки оппозиционных значений, слабость медиационных связей и крайняя затрудненность синтеза. Развитие этой чрезвычайно важной темы мне придется отложить на будущее. Последней, завершающей стадии монистического синтеза соответствует мир ислама. Монизм тут представлен в предельной чистоте. И она основывается, как ни парадоксально, на скрытой в фундаменте культуры и ментальности предельной же разведенности оппозиционных значений. Вообще не признавать за монизмом дуалистической подоплеки — это полагать, что дом не имеет фундамента».(А.Пелипенко «Постижение культуры»)